iisus (iisus) wrote,
iisus
iisus

Сказание о морковном человеке

            Один человек родился морковью. Он торчал в грядке, смотрел вокруг. Шли дожди, он рос. Зелёный пучок ел свет. Человек начал соображать. Как мне быть, думал он. Я ничего не могу. Я пассивен как предмет. Я овощ. Мой век недолог. Я хочу влиять на мир! Творить добро или зло, познавать, создавать. Но мысли эти некому было услышать. Некому было помочь ему, никто не знал, что одна из морковин на грядке является живым человеком.
           Он пробовал шевелиться или подавать знаки, но тело оставалось недвижимо, а шевеление зелёной поросли не отличалось от хаотичного покачивания на ветру всех других морковных стеблей. Что, если и они — тоже люди, спрашивал себя человек. Но он не мог этого проверить, и предпочитал верить в то, что морковь — просто морковь. Ведь что это был бы за мир, если бы вся морковь была людьми? Расточительный, жестокий. Поверить в такое означало возненавидеть этот глупый, неестественный мир. Но человек любил мир, любил жизнь.
           Земля питала, но и давила, держала. Человек прорастал в неё всё глубже, укоренялся, добирался среди глины и песка до разлагающейся органики, до питательных растворов, трепетной плёночкой облепивших дёрновые тернии. Корнями он чуял, куда расти. Иногда он касался чужих корней, и деликатно извинялся на молчаливом языке моркови.
           Из развлечений были бабочки, лягушки, прочая мелкая живность. Пролетали птицы. Наблюдая за ними, человек отвлекался от своих невесёлых дум. Иногда он просто нежился на солнышке, наслаждаясь сладостью, которую рождает полуденное солнце в его зелёных листьях. Лёгкий ветерок покачивал их, соседние листья щекотали, касаясь. Доносились ароматы прочей зелени и цветов. Успокаивающе жужжали шмели. В такие моменты человек наслаждался жизнью и не сожалел, что ему выпало родиться морковью. Но когда солнце заходило, выпадала вечерняя роса, появлялись над головой звёзды, человеку оставалась долгая ночь размышлений.
           Именно такими ночами он претерпевал самые драматичные мгновения своей жизни. Рассуждая о собственной судьбе, пытаясь постигнуть причины своего положения, он убеждался, что ничто не даёт ему и малейшего намёка на разрешение этого тяжёлого вопроса. Не было прогресса и в попытках смириться с ситуацией, найти в себе силы принять положение. Такой шаг означал расставание с надеждой стать настоящим человеком. Но эта надежда, возможно, была единственным противовесом, не дававшим ему свалиться в бездну абсолютной морковности, раствориться в растительности бытия, отдаться бездушной механике флоры. В такие минуты он прозорливо осязал жизнь как неумолимое, ежесекундное, безнадёжное соскользание к смерти. Всё было затягиваемо в трясину гибели, даже более, этот процесс был эквивалентен плоти, был её единственным содержанием. Все движения материи в его теле были вынужденными ходами в безнадёжном цугцванге. Все его клеточки жили следуя вращению главного ключа, отсчитывающего оставшийся завод. Понимая это всё, человек всякий раз подходил слишком близко к идее бессмысленности существования, перешагнув которую он исчез бы добровольно, поскольку предельная степень пронзительности этих размышлений не оставила бы никаких степеней свободы в честности с самим собой.
           Спасало лишь то, что человек был выше и сложней морковной сути, и умел в последний миг сделать шаг в сторону. Умел обмануться, увильнуть, поверить в бессмертие, раствориться в убежище радостей жизни или творчества. А может быть и на самом деле заняться созданием средств для продления жизни, — думал он, забывшись, расфантазировавшись, — не зря ведь человечество породило науку и счастливо ею пользовалось. Даже нынешняя его морковность шла вовсе не из природной скудной дикости, а из кропотливой работы поколений садовников, двигавший корнеплод к полновесности и сочности. Человек чуял в своих генах глубокие следы человеческого вмешательства, он буквально ощущал твёрдые человечьи ладони на своём оранжевом теле. И невыносимо завидовал этой свободе, которой обладали подлинные люди.
           Он окончательно сошёл бы с ума от этих невесёлых констатаций, если бы не существовала женщина — настоящая, не морковная, — которую он любил. Нежной дланью она касалась его листьев, приподнимала, как волосы перед погружением в реку, и выдирала назойливые сорняки, бесцеремонно вторгавшиеся своими вертлявыми корешками в его личное подземелье. Она поила его из лейки, иногда — из любви! — добавляя превкусные добавки в согретую колодезную воду. Эта женщина ассоциировалась у него с самой жизнью. И лишь солнце одно умело конкурировать с нею по значимости. Но солнце было одно для всех, а она — одна для него.
           Первое, что он сделал бы, став человеком, — признался бы ей в любви и предложил навеки стать её рабом. А если бы она согласилась, то это был бы самый главный и счастливый день в его жизни.
           Лето преодолело пик и едва заметно пошло на убыль. Стали выпадать дожди — ещё тёплые, легкомысленные и мимолётные, но в их капели слышался призвук далёкого севера и всё приближающейся осени. Участились подземные конфликты. Соседние морковины исчерпали пространства для роста, и принялись отхватывать его друг у друга. Человек тоже боролся за питательные слои, но делал это лишь от скуки. Эта активность была одним из немногих его развлечений, в которых ему приходилось предпринимать усилия, рассчитывать стратегию, экономить ресурсы, делать обманные ходы и применять прочие хитрости. Через это он жил и проявлял человеческие свойства — коварство и жажду экспансии. Возможно, поэтому он рос чуть более крупным, чем его соседи.
           А потом и женщина, его любовь, включилась в борьбу на его стороне. Раз в пару дней она проходила с ведром и забирала то одного, то другого его соседа, отдавая всё новые области земли в его полноправное владение. Света тоже становилось больше, и это поднимало настроение. Но человек чувствовал, что стареет. Он всё реже мечтал о том, чтобы перевоплотиться в настоящего человека. Всё чаще беззаботно и бездумно торчал в своей лунке и наслаждался вечным моментом сладостного существования — вне времени и пространства, но в качестве неотъёмного кусочка вселенной — вечного, сотканного из любви ко всему сущему, осознающего собственную неразрушимость. Он примирился и подружился со временем, осознав, что благодаря ему он путешествует, не имея возможности двигаться сквозь пространство. Обычные люди, возможно, живут какими-то урывками — то в настоящем, то в прошлом, благодаря воспоминаниям, а то и в расплывчато-туманном будущем, благодаря мечтам. А он жил в вечности. Ведь это было так просто, так очевидно — он материализовался в виде моркови сегодня, а завтра материализуется в другом виде, ведь главное, из чего он сделан, не может исчезнуть и не может появиться. Порой на какой-то миг он осознавал, что является одновременно всеми сущностями вселенной, и что кроме него здесь никого никогда не было и не будет. И так, плоть к плоти со всем миром, он просуществует до последнего мига вселенной, и пропадёт вместе с нею.
           В какой-то день он понял, что смирился с морковным обличием. И с тем, что никогда не станет человеком. Но это не было шагом вниз, к овощу. Это было шагом во все стороны, он окончательно осознал, что является не обособленным кусочком мыслящей материи, а проявлением великого закона, превратившего первозданный хаос в прекрасный мир сложного порядка и любви.
           В этот день под вечер женщина, во время обычного прохода с ведром вдоль грядки, взяла его за вершок и вытянула из земли, навсегда порвав его связь с прошлым. Было холодно и неуютно, но человек испытывал счастье, зная, что это итог его духовного перерождения.
           Женщина вместе с другими морковинами отнесла его в небольшой домик, увитый лиственно-плетущимся и цветущим собратом по реальности. Там она — о счастье! — взяла его своей ладонью и отделила зелёный стеблевой пучок. Впрочем, он теперь был и не нужен. Она обмыла его тело в тёплой воде, касаясь в самых нежных местах. Затем острым ножом стала водить по его телу, обнажая, обостряя чувствительность до предела. Оранжевый сок брызгал ей на лицо. Она жмурилась, улыбалась и плотоядно облизывалась. Потом она разделась, взяла его, дрожащего, обнажённого, легла на кушетку, и вонзила его со стоном наслаждения в самое себя туда, куда только человек мог в неё войти. Она стала через это так счастлива, что стала кричать, стонать и закусывать от страсти губу. Она придоставала его, агонизирующего от неземного блаженства, и с новой силой вонзала в себя, повторяя эти движения снова и снова. Человек не знал, что больше осчастливливало его — происходящее или то, что он осознавал: она знает, что он человек. Она всегда знала. Она ждала встречи с той же силой, с которой ждал он.
           Когда стенки её лона затрепетали в оргастическом приступе, и она разразилась последним криком блаженства, она замедлила движения, и вскоре, чуть помедлив, достала его. Несколько минут она лежала, сладко и часто дыша. Он всё ещё пребывал в опушившей его нирване в её подрагивающей руке.
           Потом она поднялась, положила его на стол и стала нарезать кружочками. Это было странное ощущение — сознание разделялось, мысли отдалялись друг от друга, причина и следствие смешивались, но при том всё усложняющаяся картина сохраняла целостность. Он и не думал, что сознание способно быть столь рассредоточенным. Когда всё его тело превратилось в россыпь кружков, она перенесла их в шкворчащую сковороду, и несколько минут обжаривала. Затем вывалила в дуршлаг, мельком остудила под потоком воды, и стала приклеивать тёплые кружки по всему телу — везде, превращаясь в сорт божьей коровки. Когда все кусочки переместились на её кожу, и соприкосновение их тел достигло максимальной степени, она, истошно взвизгнув, побежала по тропинке, распевая в такт бегу какую-то песню. Человек, распластанный на ней, отлетал на бегу от наиболее подвижных мест, но в целом, сохранял с нею контакт.
           Было уже темно, стояла тёплая звёздная ночь. Светил едва наклюнувшийся месяц. С разбегу женщина ворвалась в реку — с брызгами и визгом. И поплыла. Почти весь человек отлепился от неё и поплыл по реке в виде морковных кружочков, постигая мир с прежде невиданной интенсивностью и глубиной. Так он плыл по поверхности воды некоторое время, и когда небо чуть заметно заголубело на востоке, один из морковных кружков вплыл в камыши и остановился. Там его ждал огуречный кружок.
           — Привет, — сказал ему человек. — Я человек, проживший жизнь моркови, а ты кто?
           — А я огурец, проживший жизнь огурца.
           — Скажи, огурец, ты счастлив?
           — В какой-то мере. Меня не съели рыбы. Я проживу ещё день или другой, пока меня не съедят утки. Это неплохая перспектива. Можно насладиться.
           — Ты прав, огурец! Жизнь — это сплошное наслаждение. Сегодня я слился в любви с женщиной, которая узрела во мне мою суть и сделала меня самым счастливым человеком на земле.
           — А, с овощной шлюхой? — кисло хмыкнул огурец. — Она ебётся со всем огородом.
           В небе послышались утки. Они приближались, со свистом рассекая воздух и крякая. Их летели целые полчища — миллионы, миллиарды. Они заслонили своими телами зарю, распространившуюся было на всё небо. Их перемещение изменяло гравитационное поле планеты. Назревал уточный апокалипсис.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
  • 5 comments